Timofeev Oleg Vitalievich Тимофеев Олег Витальевич (timotv) wrote,
Timofeev Oleg Vitalievich Тимофеев Олег Витальевич
timotv

ГЛАВНАЯ УКРАИНСКАЯ ДАТА

Оригинал взят у asriyan в ГЛАВНАЯ УКРАИНСКАЯ ДАТА
Да, гражданская война уже началась, и сейчас не до истории с филологией…
Но тем не менее.

15 апреля – самая, пожалуй, важная дата в истории «украинства» и «украинского языка». 15 апреля 1918 умер Иван Семенович Нечуй-Левицкий.
Региональный этнографический писатель, один из деятелей «украинизаторства», был бы мало кому интересен за пределами «Украины», если бы не обстоятельства смерти.

Свидомые источники пишут о смерти Нечуй-Левицкого стыдливо:
«Письменник помер 15 квітня 1918р. у Києві, похований на Байковому кладовищі».
Ну или – максимум допустимой информации:
«Останні дні провів на Дегтярівці, у так званому «шпиталі для одиноких людей», де й помер без догляду 1918 року. Поховано його на Байковому кладовищі».

А умирал писатель медленно и страшно. От голода. В стране, где у власти находились его ученики. Но ученики не простили учителю давней критики…


Еще до переезда в Молдавию Иван Семенович начал заниматься литературной деятельностью. Писал он на малорусском наречии. Его произведения издавались и в российской части Малороссии, и в австрийской Галиции. Нечуй-Левицкий становится популярным. Из многих концов Российской империи читатели слали ему письма.
В октябре 1884 года одно такое письмо пришло с Кавказа. Некий юноша, отрекомендовавшийся как «тыфлыськый гымназыст» (тифлисский гимназист - письмо было написано по-малорусски), просил его стать литературным наставником. К посланию прилагалось несколько стихов и рассказов. Юноша хотел, чтобы известный писатель высказал о них свое мнение и, если найдет их достойными, помог опубликовать.
Иван Семенович не отказал в просьбе. Он внимательно прочел присланное. Что-то похвалил, что-то мягко покритиковал. Но в любом случае советовал юному автору не оставлять занятий литературой. Чуть позже по рекомендации Нечуя-Левицкого некоторые произведения напечатали в галицких журналах.
Обрадованный «гымназыст» повадился присылать свои писания и дальше, рассчитывая на помощь в опубликовании. Он называл писателя «благодетелем моим и учителем», всячески льстил, просил разрешения посвятить ему очередную повесть.
Повести между тем были слабенькие. Но Иван Семенович продолжал ободрять юношу, не жалея для него теплых слов. Единственное, что утомляло Нечуя-Левицкого, это чрезмерная назойливость молодого человека. Стоило писателю из-за занятости или по нездоровью немного промедлить с ответом, как неслось новое письмо с упреком («почему молчите?») и мольбой написать «хоть коротенько».
Однако писатель сносил все терпеливо. Пояснял, что не всегда хватает времени и сил. Извинялся. Успокаивал. Вряд ли он предполагал, что придет время и бывший «гымназыст» окажется его злейшим врагом, даже поспособствует его смерти. Звали надоедливого юношу – Михаил Грушевский.

http://odnarodyna.com.ua/content/maloizvestnyy-klassik-nechuy-levickiy

Трогательная дружба старого и молодого украинизаторов длилась долго. Закончилась же в одночасье…

«…Свои взгляды писатель изложил в статье "Современный газетный язык на Украине" и брошюре "Кривое зеркало украинского языка". Он протестовал против искусственной полонизации украинской речи, замены народных слов иноязычными, приводил конкретные примеры Так, вместо народного слова "держать", указывал Нечуй-Левицкий, вводят слово "тримати", вместо народного "ждать" - слово "чекати", вместо "предложили" - "пропонували", вместо "ярко" - "яскраво", вместо "обида" - "образа", вместо "война" - "війна" и т д. Известное еще из языка киевских средневековых ученых слово "учебник" Грушевский и К° заменили на "підручник", "ученик" - на "учень", вместо "на углу" пишут "на розі" ("и вышло так, что какие-то дома и улицы были с рогами, чего нигде на Украине я еще не видел").

Сам не безгрешный по части выдумывания слов, Иван Семенович считал торопливость тут недопустимой, так как слишком большого количества нововведений народ "не переварит". Он пояснял, что в основе таких замен лежит желание сделать новый литературный язык как можно более далеким от русского. "Получилось что-то и правда уж слишком далекое от русского но вместе с тем оно вышло настолько же далеким от украинского", - заметил Нечуй-Левицкий. Польским влиянием объяснял писатель введение форм "для народу", "без закону", "з потоку", "такого факту", вто время как на Украине говорят: "для народа", "без закона" "с потока", "такого факта". Крайне возмущала его и "реформа" правописания с введением апострофа и буквы "ї": "Крестьяне только глаза таращат и все меня спрашивают, зачем телепаются над словами эти хвостики", - возмущался он.

Классик украинской литературы настаивал на том, что украинский литературный язык нельзя основать на "переходном к польскому" галицком говоре, к которому добавляют еще "тьму чисто польских слов: передплата, помешкання, остаточно, рух(да-да, это тоже не украинское слово - Авт.), рахунок, співчуття, співробітник". Указав на множество таких заимствований ("аркуш", "бридкий", "брудний", "вабити", "вибух", "виконання", "віч-на-віч", "влада", "гасло", "єдність", "здолати", "злочинність", "зненацька", "крок", "лишився", "мешкає", "мусить", "недосконалість", "оточення", "отримати", "переконання", "перешкоджати", "поступ", "потвора", "прагнути", "розмаїтий", "розпач", "свідоцтво", "скарга", "старанно", "улюблений", "уникати", "цілком", "шалений" и много-много других, не хватит газетной полосы, чтобы привести все) Иван Семенович констатировал: это не украинский, а псевдоукраинский язык, "чертовщина под якобы украинским соусом".

Следует еще раз подчеркнуть: Иван Нечуй-Левицкий был убежденным украинофилом. Не меньше Грушевского и его компаньонов хотел он вытеснения из Украины русского языка. Но, стиснув зубы и скрепя сердце, вынужден был признать: этот язык все же ближе и понятнее народу, чем навязываемая из австрийской Галиции "тарабарщина".

Разоблачения Нечуя-Левицкого вызвали шок в "национально сознательных" кругах. На него нельзя было навесить ярлык "великорусского шовиниста" или замолчать его выступление. Грушевский попытался оправдываться. Он признал, что пропагандируемый им язык действительно многим непонятен, "много в нем такого, что было применено или составлено на скорую руку и ждет, чтобы заменили его оборотом лучшим", но игнорировать этот "созданный тяжкими трудами" язык, "отбросить его, спуститься вновь на дно и пробовать, независимо от этого "галицкого" языка, создавать новый культурный язык из народных украинских говоров приднепровских или левобережных, как некоторые хотят теперь, - это был бы поступок страшно вредный, ошибочный, опасный для всего нашего национального развития".

Грушевского поддержали соратники. Ярый украинофил Иван Стешенко даже написал специальную брошюру по этому поводу. В том, что украинский литературный язык создан на галицкой основе, по его мнению, были виноваты сами российские украинцы. Их, "даже сознательных патриотов", вполне устраивал русский язык, и создавать рядом с ним еще один они не желали. "И вот галицкие литераторы берутся за это важное дело. Создается язык для институций, школы, наук, журналов. Берется материал и с немецкого, и с польского, и с латинского языка, куются и по народному образцу слова, и все вместе дает желаемое - язык высшего порядка. И, негде правды деть, много в этом языке нежелательного, но что было делать?". Впрочем, уверял Стешенко, язык получился "не такой уж плохой". То, что он непривычен для большинства украинцев, - несущественно. "Не привычка может перейти в привычку, когда какая-то вещь часто попадает на глаза или вводится принудительно. Так происходит и с языком. Его неологизмы, вначале "страшные", постепенно прививаются и через несколько поколений становятся совершенно родными и даже приятными", - уговаривал Стешенко.

Однако такие пояснения никого не убедили. "Языковой поход" провалился. Грушевский и его окружение винили во всем Нечуя-Левицкого, якобы нанесшего своим выступлением вред делу "распространения украинского языка". "Приверженцы профессора Грушевского и введения галицкого языка у нас очень враждебны ко мне, - писал Иван Семенович. - Хотя их становится все меньше, потому что публика совсем не покупает галицких книжек, и Грушевский лишь теперь убедился, что его план подогнать язык даже у наших классиков под страшный язык своей "Истории Украины-Руси" потерпел полный крах. Его истории почти никто не читает".

Справедливости ради надо сказать, что "Историю Украины-Руси" не читали не только из-за языка. Это сегодня Михаила Грушевского объявили "великим историком". Современники его таковым не считали. Некоторые ученые в частных разговорах называли этого деятеля "научным ничтожеством". Но признаться в собственном ничтожестве Грушевский не мог даже самому себе. Проще было винить во всем Нечуя-Левицкого. И профессор затаил злобу».

http://br-sl.newmail.ru/2006/3/i3-06-6-r.html

Эти тексты – «Сьегочасна часописна мова на Украiнi» (разумеется, «на», а вы как думали?) и «Криве дзеркало української мови» (кстати, что характерно – саму букву «ї», фигурирующую сегодня в названии брошюры, сам писатель не выносил) – свидомая публика тоже вспоминать не любит… Между тем, чтение не только нужное, но и крайне интересное… Вообще, вся история, как мастерили «украинскую мову», присобачивая что угодно, лишь бы непохоже на русский – тема безумно увлекательная. Но об этом написано вполне достаточно. Ну, учитывая, что значительная часть жж-юзеров предпочитает информацию черпать преимущественно из ЖЖ – для начала можно, например, глянуть записи mikle1 под тегом «язык». Дальше втянетесь – и уже не оторветесь)) Но вернемся к нашим героям…

«В разгар Первой мировой войны экономическое положение в стране ухудшилось. Учитель-пенсионер Нечуй жил на 50 рублей в месяц. (За украинские книги издатели тогда не платили ни копейки.) На эти деньги до войны он умудрялся поесть, одеться, купить дров, заплатить за квартиру и даже съездить летом в Белую Церковь на отдых. А теперь продовольствие подорожало. Нечуй питался кое-как, резко постарел и отощал. В гостях съедал все без остатка, а потом насухо вытирал тарелку кусочком хлеба. Донашивал до дыр старую одежду. Довольствовался тарелкой борща у своих старых знакомых — монашек Покровского монастыря. Они наливали ему маленькую мисочку, и ту не до краев. Спасался от голода чаем и хлебом. Иногда находил деньги на полфунта (200 граммов) сала или на бутылку молока.
От такого питания стал плохо видеть (говорил, что «темнеет изнутри»). На улицу выходил, как слепой, в темных очках и не узнавал знакомых…
Академик Сергей Ефремов добыл ему в каком-то общественном фонде 300 рублей и выдавал по 25 рублей в месяц на питание. Получив вскоре еще надбавку к пенсии, Нечуй почувствовал себя богачом и с торжеством рассказывал вдове писателя Бориса Гринченко и ее матери, жившим по соседству, о своих утренних банкетах: «Съел одно яичко, а потом и второе! Съел пирожок, а потом и второй! Вот так! Два яичка и два пирожка могу съесть, а до того и одного не мог»… «У меня слезы стояли в глазах, — пишет Мария Гринченко, — а Нечуй-Левицкий, не замечая этого, весело говорил, что и ужин у него будет такой же богатый, как и завтрак, ведь он купил шесть пирожков — два он съест вечером, а два останутся на утро».

http://fakty.ua/172828-ivan-nechuj-levickij-grushevskij-hot-on-i-velikij-uchenyj-no-portit-nash-yazyk

(Если кто-нибудь увидит в голодной деградации несчастного старика повод похихикать – пусть вспомнит предсмертное розановское: «Творожка хочется, пирожка хочется…» Разница, правда, в том, что большевики Розанову ничем не были обязаны – а совсем даже наоборот…)

«Когда к власти пришла Центральная Рада, друзья писателя обратились к правительству Михаила Грушевского и, в частности, к министру просвещения Ивану Стешенко с просьбой о правительственной пенсии для бедствующего классика. Но не тут-то было. Великий историк не умел прощать обид. Не на высоте положения оказался и министр просвещения, которого Нечуй не раз упоминал среди тех, кто в угоду моде «калечил свой язык». Никакой пенсии от Украинской Народной Республики (УНР) Нечуй-Левицкий так и не дождался…
Между тем состояние его здоровья ухудшалось. Перед осадой Киева войсками большевиков во главе с кровавым Муравьевым писатель попал в больницу на подворье Софийского собора. Начался жестокий обстрел города со стороны Дарницы. Красные артиллеристы целились в высокую монастырскую колокольню, где засели наблюдатели войск УНР. Снаряды рвались на усадьбе монастыря, один угодил в центральную абсиду собора и чуть было не повредил священную икону «Нерушимая стена». К счастью, из образа выпало лишь несколько кусочков смальты.
Больницу в Софии срочно ликвидировали, а самого Нечуя (поскольку его отказались забрать родственники) отправили в «Дегтеревку». Эта богадельня пользовалась в народе дурной славой. Люди умирали там от холода и голода даже в мирное время, а про гражданскую войну нечего и говорить. Слава Богу, нашлась сердобольная сестра милосердия, которая на свои деньги немного подкармливала всеми оставленного 80-летнего классика. Он продержался еще какое-то время и умер в ночь на 15 апреля 1918 года. На момент смерти у него не было даже верхней одежды (при записи в больницу ее забрали родственники, поэтому в богадельню писателя перевезли в одном нижнем белье).
Правительство Грушевского пыталось скрыть от общественности смерть Нечуя-Левицкого в богадельне. Умершего целый день продержали в «Дегтеревке» и лишь с наступлением темноты одели в чужую одежду и тайно перевезли в Софийский собор. Писатель удостоился пышных правительственных похорон, отпевали его 12 иереев. Когда гроб вынесли на подворье, к собору подкатил роскошный автомобиль, из которого вышли несколько министров и присоединились к похоронному шествию. Был ли среди них Грушевский, доподлинно не известно».

(там же)

Кстати – характерная деталь. За год до смерти, в 1917-ом, во время прогулки Нечуй-Левицкого «ограбили» на улице… Грабители, обыскав старика и не обнаружив при нем ничего, кроме абсолютно пустого кошелька, «переглянулися і віддали Нечую гроші, які мали з собою». Киевские бандиты продемонстрировали благородство, недостижимое (и непостижимое) для властвующих украинизаторов как тогдашних, так и сегодняшних.

Не стоит, впрочем, представлять Нечуй-Левицкого невинной жетвой. Его вклад в дело «украинизаторства» и отторжения «Украины» от русской культурной традиции достаточно велик и помимо участия во взращивании упыря Грушевского. Можно, к примеру, вспомнить статью с харакетным названием «Непотрібність великоруської літератури для України і для слов'янщини» (1878, 1884), сводящуюся, по сути, к примитивному тезису: русская литература в своих высших проявлениях аристократична, а посему – не нужна «украинцам», в отличие от глубоко демократичной «литературы украинской»… Ну, плюс сетования, что «украли Гоголя»… Ну, еще несколько забавных замечаний, вроде:

«При глибокому психічному аналізі, фантазія Достоєвського, напр., така убога, що допровадила його до комічних образів…»

Или вот, к примеру:

«Недостача елеґантности, естетичности, фантазії й глибокого серця зразу дає впізнати великоруські поетичні твори, по більшій частці холодні, як полярний лід, і монотонні, як снігове полярне поле. Пушкінові поеми неначе чудові цяцьки, вирізані з льоду, і такі холодні, як лід…»

Но зато:

«…в творах національного українського поета Шевченка, в котрого, окрім фантазії, кожна стрічка, кожне слово ніби обмочене в чуття, ніби тільки що вилинуло з самої глибині серця…»

Без комментариев….

Надо понимать, что конфликт между поколениями украинизаторов не случаен, а глубоко закономерен. Язык – это система. Нельзя руками лезть в органику, нельзя отмерить: вот столько мы полонизмов и германизмов втащим, а вот здесь поставим границу – дальше, мол, заимствований не надо! Если ты начинаешь создавать искусственный волапюк, если превращаешь органическую систему в механическую совокупность варваризмов – то надо понимать, что ты, тем самым, интеллектуально калечишь приходящих после тебя – писать, говорить и (главное!) думать на изуродованном конструкте, априори не способном быть инструментом мысли. И следующее поколение дикарей (ставших дикарями, в том числе, и по твоей вине!) просто не в состоянии осознать – а почему надо останавливаться? Так ведь еще дальше от русского, а чего нам еще надо? Грушевский – не только палач Нечуй-Левицкого – это было бы слишком просто. Грушевский и сам – его жертва.

И, кстати, если бы сегодня оказалось возможным воскресить самого Грушевского – можно не сомневаться, что конфликт Нечуй-Левицкий–Грушевский повторился бы в абсолютной точности – но уже в формате Грушевский-Фарион… Маховик одичания запускается очень легко, остановить же его – труд каторжный, почти невозможный.

Но тут важно еще и другое. Смерть Нечуй-Левицкого – это, пожалуй, главный, архетипический «украинский» сюжет. Тут собрано все – и одичание, и предательство, и детская наивность обмана (полежит денек в соборе – может, все и забудут, что из богадельни перенесли) и некрофильский душок, и – самое главное – сама украинизаторская деятельность, как пролонгированное самоубийство…
Tags: Украина, славянские языки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments